Участвуют:
Игорь Ашмарин
Иосиф Бакштейн
Екатерина Булычева
Олег Генисаретский
Александр Иоффе
Владимир Сидоренко
___________________________________________________________________________
Философия и дизайн: вопрошающие заметки к началу разговораРечь пойдет не о методологии и методиках; не о систематике практик проектирования, или логистике его концептуальных инструментов; не о системном, средовом или сетевом подходах к решению его проблем. Многое из этого стало общими местами дизайнерской повседневности или специальными жанрами деловой коммуникации. А потому вышло из живого оборота мысли, хотя и продолжает интересовать тех, кто пишет об истории или поэтике проектной культуры.
На эти изменения в философском ландшафте дизайнерской мысли, конечно же, оказало влияние ее переселение в сетевые информационные пространства, где снующее по сетям знание оказывается то там, то тут, то у одних, то у других участников дизайн-процесса, а концепты, многократно переименовываясь, теряет остатки терминальной определенности. За какое слово ни возьмись, — все возникший на потребу момента виртуальный, самоисчезающий псевдотермин. Тут даже деконструкции не треба, а вот нормальная работа фальсификации и верификации словесных и образных оснасток мысли была бы не лишней.
«»
Когда теперь говорят о функционализме, конструктивизме и футуризме, о производственничестве или пролеткульте как о концептах, что связывают мысль говорящих с «сильной проектностью» авангарда 20-х и даже 60-х годов? А следовавшие за ними концептуальные игры с приставками «анти» или «пост», отнесенные Г. Курьеровой к фазе «слабой проектности», — что изменили в понимании их едва припоминаемого смысла и содержания? А тут еще вслед за hard- и soft-проектностью замаячила light-проектность виртуальных миров, после чего о прежних «измах» чуть было не позабыли вовсе.
Так бы оно и случилось, не стань дизайн эффективным инструментом брендирования, благодаря чему он приобрел статус авангарда корпоративной (проектно-стратегической) культуры. Если бы не сложившийся глобальный рынок дизайн-проектов, не спрос на образы будущего, удовлетворяемый современным экспо- и мифо-дизайном. Если бы не социологические откровения об обществе риска, где риск-менеджмент не стал инструментом исчисления угроз и опасностей, поджидающих нас за каждом поворотом развития. А теории сложности и хаоса не склоняли бы к признанию того, что любой порядок как раз из хаоса и рождается. Не стань все это реальностью живого переживания, вопросом понимания «Что же все-таки происходит?» и необходимостью принимать антикризисные решения, добротному проектному реализму проще было бы занять устойчивое место между нигилизмом и утопией.
«»
А что произошло с жизнестроительным, революционным зарядом сильного проектного авангарда 20-х после того, как его креативные ресурсы были переусвоены корпоративным миром?
Во имя интересов пролетариата — этого философски сконструированного и насилием учрежденного «апофатического» класса, которому «нечего терять» — под флагом революционной целесообразности были обрушены правовые, образовательные, хозяйственно-промышленные, религиозные и социально-сословные структуры общества. И большинство населения страны надолго оказалось-таки ущемленным в правах повседневности, в достоинстве человеческого существования.
Спросим себя, а разве сегодня во имя столь же искусственно сконструированного креативного класса и под флагом инновационной целесообразности не происходит подобное — по социальным последствиям — обрушение? Ну, разве что Интернационал «в мировом масштабе» не перекрасился в глобальное «мировое сообщество»! Задаю этот вопрос в нарочито заостренной, утрированной донельзя форме для того, что спросить: неужели дизайн с его нынешнем креативным пафосом расстается и расстанется со своими первородными социально-гуманитарными ценностями и упованиям? И успокоится на дизайн-попсе и дизайн-блямуре, на туповатом каталожном проектировании, безликости интернационального стиля и шоу-модифицированной этники? На всем том, что вкупе именуется «культурным империализмом»?
Да нет, конечно же! Но чтобы это «нет» устояло, обращающиеся в профессиональном быту социально- и художественно-гуманитарные ценности дизайна надо бы верифицировать наново. Припомнив, что ценностный дискурс начинался как раз с «переоценки ценностей», которая к тому же оказалась событийно избирательной.
«»
Подумав на предложенную тему об инновационном потенциале (дизайна), странным было не заметить, что ставка на инновационные start-up’ы как инструменты модернизации страны была инициирована институтами государственной власти. А это значит, что не стоит впредь относиться к ним, по заведенной привычке, только как к административной и/или финансовой «господдержке дизайна».
Инициация — важнейший и ответственно-требовательный шаг стратегической мысли/деятельности, от которого не отделаться ссылками на «видение» и «миссию». Тут потребуется понимание и решительность, в которой, по той же привычке, мы с такой легкостью отказываем государственной власти. По сути дела инициируемая инновационность — это попытка обуздания деструктивных, аномальных, «атипичных» процессов в обществе риска, рационализация аномий.
Стало быть, инновационный потенциал дизайна — в его способности скольжения между утопией и нигилизмом, конструкцией и деструкцией; в проектной артикуляции способностей желания и удовлетворения, поиска ценностно-оправданных, социально приемлемых состояний их динамического равновесия (в прежние времена это назвалось «вразумлением» или «воспитанием чувств»); в обживании возможных жизненных миров, восстановлении и поддержании жизнестойкости; в наследуемых проектной культурой дизайна навыках овладения временем и пространством, их «светосилой».
Олег Генисаретский
«Продолжение следует»
Анонс от О. КУЛИКА (F5, 2010, №9)
«ЭКСПЕРИМЕНТ ВСЕГДА ИГРАЛ ВЕДУЩУЮ РОЛЬ В ИСКУССТВЕ — БРАТЬЯ ЛЮМЬЕР ВООБЩЕ БЫЛИ ФОТОГРАФАМИ, НО ИМЕННО ОНИ ПРИДУМАЛИ КИНО. ПРОГРАММЫ ДЛЯ АЙФОНОВ И АЙПАДОВ — ЭТО ПРЕКРАСНО, ЭТО ТОЖЕ ЭКСПЕРИМЕНТ, СОЕДИНЕНИЕ. А ТЕ, КТО ПЕРЕЖИВАЕТ, ЧТО ИХ ТИРАЖИРУЮТ, ЧТО НА НИХ ЗАРАБАТЫВАЮТ, — ЭТО ПРОСТО Х…ВЫЕ ХУДОЖНИКИ. КОГДА ВЫ УВИДИТЕ ИСКУССТВО НА ЧАШКАХ, НА ОБОЯХ, В АЙФОНЕ — ВЫ ЕГО ПОЛЮБИТЕ! МНЕ ЛИЧНО ВСЕ ЭТО ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО...»
«»
Ну что, прямо так, на раза согласимся, что «эксперимент всегда играл ведущую роль в искусстве»? Всегда и везде, от каменного века — и до наших дней?
В обыденном языке эксперимент — попытка действовать как-то иначе, чем принято, опирающаяся на смутное предпоминание или внезапную догадку.
Этимологически «экс-пери-мент» — выход за периметр круга привычных действий и мыслей (ментальностей) в иные, необжитые еще и не одомашненные жизненные миры, испытание их на жизнепригодность, а нас самих — на выживаемость в них.
Более внятное представление об эксперименте сложилось под влиянием естествознания и техники, на научном знании основанном. Тут манипулированию с приборами, замерам, подсчетам предшествует построение теоретической модели изучаемого объекта и «умственное экспериментирование» с ним.
О каком бы эксперименте ни шла речь — психологическом, стилистическом или политическом — за ним всегда стоит какой-то концепт, понимание, видение… воображение и предощущение… Так и в актуальном, плотно замкнутом на себе самом искусстве концептуальные, перформативные, аффективные и дискурсивные элементы интенсивно мутируют друг в друга. То сходясь вместе, то расходясь (по ту сторону самих себя).
Experiment и experience не просто однокоренные слова. В контексте актуальной культуры они до неразличимости сближаются друг с другом (по своему смыслу и объему). Experience — экзистенциальный эксперимент, целиком и полностью востребующий человека. В этом, видимо, и состоит актуальность культуры и искусства.
Не отсюда ли хорошо различимый спрос на «обновление ума», метанойю и/или трансценденцию, новую мыслимость и словесность?
Олег Генисаретский«Продолжение следует 15.09.10 с 11.00 по14.00 в Центральном доме предпринимателей»
___________________________________________________________________________